Глава №1. Мир, который заканчивается
Любое серьёзное исследование начинается с вопроса: что именно происходит? Уже невозможно отрицать, что мир меняется. Возникают новые технологии, отмирают старые привычки. Страны, которые сотрудничали годами, начинают друг с другом воевать. Новые технологии забирают наши профессии и непонятно, дадут ли они что-то стоящее взамен. Нас пугают разными, порой совсем противоречивыми процессами: вроде как в мире идёт глобализация, но страны закрывают границы; вроде свобода слова, но социальные сети ограничивают всё в большем количестве стран; мировой дефицит квалифицированной рабочей силы составляет 85 миллионов человек, но крупнейшие компании увольняют тысячи сотрудников, заменяя их искусственным интеллектом; человечество живёт в своём самом «сытом» периоде, но экономический кризис убивает возможности миллионов людей. В результате возникает ощущение хаоса. Одни говорят, что главной проблемой является демографический кризис. Другие — искусственный интеллект. Третьи винят миграцию, климатические изменения, социальные сети, падение уровня образования, кризис семьи или государственное управление. Каждая из этих проблем действительно существует. Но что, если все они являются следствием одного и того же процесса?
За годы работы мы заметили закономерность. Почти все задачи, которые поступают в Центр Гуманитарных Технологий, на первый взгляд выглядят локальными: государство просит разобраться с миграцией, бизнес — с нехваткой квалифицированных кадров, министерство образования — с молодёжью. Кто-то хочет повысить рождаемость, кто-то — снизить преступность, кто-то — удержать талантливых специалистов в стране. Создаётся ощущение, что речь идёт о десятках независимых друг от друга проблем. На практике почти всегда оказывается, что все они являются следствием одного и того же процесса. Стоит только начать исследование любой из этих тем, как оно неизбежно приводит к демографии, рынку труда, семье, образованию, технологиям, государственному управлению и другим общественным институтам. Постепенно мы пришли к выводу, что перед нами не десятки отдельных кризисов, а один большой цивилизационный переход, который одновременно затрагивает практически все сферы жизни общества. Именно этим процессам посвящена первая глава книги. И начнём мы её с самой первой задачи, которая когда-то, много лет назад, положила начало всему Центру Гуманитарных Технологий. С миграции.
Миграция
Сегодня миллионы людей покидают свои страны в поисках безопасности, работы, образования и более высокого качества жизни. Для государств, из которых они уезжают, это означает потерю человеческого капитала — предпринимателей, инженеров, врачей, молодых специалистов и людей, способных развивать экономику. Для принимающих стран ситуация тоже оказывается значительно сложнее, чем предполагалось. Вместе с рабочей силой государство получает задачу культурной, языковой, образовательной и социальной интеграции миллионов людей, выросших в совершенно иной институциональной среде.
За последние десятилетия большинство европейских стран пытались решить эту задачу с помощью классических инструментов социальной политики: пособий, программ адаптации, бесплатного образования, языковых курсов, строительства социального жилья и различных механизмов поддержки. Однако довольно быстро выяснилось, что интеграция — это значительно более сложный процесс, чем перераспределение бюджетных средств. Во многих городах сформировались районы, где мигранты десятилетиями живут практически обособленно, продолжают пользоваться родным языком, сохраняют привычные модели поведения и значительно слабее включаются в институты принимающего общества, чем ожидали политики.
Одновременно растёт напряжённость среди местного населения. Люди могут придерживаться самых разных политических взглядов, однако чувство принадлежности к собственной группе, культуре и привычному образу жизни остаётся одной из базовых особенностей человеческой психологии. Поэтому массовая миграция практически во всех странах становится предметом острых общественных дискуссий.
Логично возникает вопрос: почему развитые государства вообще пошли по этому пути? Ответ оказывается значительно проще, чем кажется. Большинство стран Европы, а также Япония, Южная Корея, Канада и ряд других развитых государств столкнулись с быстрым старением населения. Продолжительность жизни растёт, рождаемость снижается, экономика требует всё больше работников, а собственное трудоспособное население сокращается. Миграция рассматривалась как способ компенсировать этот дефицит. Однако постепенно стало понятно, что миграция решает лишь часть экономических задач, одновременно создавая целый комплекс новых социальных, культурных и политических вызовов. Другими словами, государства боролись с последствиями, тогда как причина находилась значительно глубже.
Здесь мы подходим к вопросу, который, вероятно, станет одним из главных вопросов XXI века. Проблема заключается уже не в миграции, а в демографии.
Демографический кризис
В 2026 году на Земле живёт около 8,2 миллиарда человек. По прогнозу ООН, к 2100 году население планеты вырастет примерно до 10,2 миллиарда. На первый взгляд кажется, что человечество продолжает уверенно расти. Но на самом деле, за этой цифрой скрывается одна из самых масштабных трансформаций в истории цивилизации.
К концу XXI века практически весь прирост населения придётся на страны Африки. Население континента увеличится примерно с 1,5 до 3,8 миллиарда человек. Азия, достигнув своего максимума уже в ближайшие десятилетия, начнёт сокращаться. Европа уменьшится примерно с 740 до 590 миллионов жителей. Население Латинской Америки также постепенно снизится. Северная Америка продолжит умеренный рост главным образом благодаря миграции. По оценкам Lancet и IHME, к 2100 году около 97% стран мира будут иметь рождаемость ниже уровня простого воспроизводства населения.
Получается парадоксальная ситуация. Мир продолжает расти, но отдельные государства начинают стремительно стареть и сокращаться. Япония, Южная Корея, Италия, Финляндия, Россия, Германия, Испания, Великобритания, Франция и десятки других стран уже многие годы имеют рождаемость значительно ниже уровня воспроизводства. Одновременно с этим Индия, Нигерия, Демократическая Республика Конго, Эфиопия, Танзания и ряд других государств продолжают быстро увеличивать численность населения. Интересно, что обе группы стран считают своё положение кризисом. Государства с сокращающимся населением опасаются потерять экономический потенциал, политическое влияние, собственную культурную идентичность и способность поддерживать прежний уровень развития. Государства с быстрорастущим населением сталкиваются с другой задачей — им необходимо создавать миллионы новых рабочих мест, строить школы, университеты, больницы, жильё, транспортную инфраструктуру и обеспечивать качество человеческого капитала для постоянно увеличивающегося числа молодых людей.
На протяжении десятилетий считалось, что демографическая политика способна решить эту проблему. Государства вводили материнский капитал, налоговые льготы, дешёвую ипотеку, бесплатные детские сады, длительные отпуска по уходу за ребёнком и десятки других мер поддержки семьи. Франция ежегодно направляет на семейную политику около 3,6% ВВП, Швеция десятилетиями считается образцом социальной поддержки родителей, Россия ежегодно расходует около 3 триллионов рублей на программы поддержки семей с детьми. Несмотря на это, ни одна развитая страна пока не смогла устойчиво вернуть рождаемость собственного населения к уровню простого воспроизводства.
Причина оказывается значительно глубже социальной политики. За последние 70 лет глобальная рождаемость сократилась более чем в 2 раза — с 4,7 ребёнка на женщину в 1950 году до примерно 2,25 в 2024. Исследования показывают устойчивую закономерность: по мере роста образования (особенно высшего образования женщин), увеличения продолжительности жизни, снижения гендерного неравенства, роста доходов и расширения карьерных возможностей семьи сначала переходят к модели одного-двух детей. Основной инвестицией становится уже не количество детей, а качество их жизни, образование, здоровье, психологическое благополучие и будущие возможности. Через одно-два поколения рождаемость продолжает снижаться ещё сильнее. Все современные развитые страны уже прошли этот путь. Большинство быстроразвивающихся государств Азии и Африки, вероятнее всего, пройдут его во второй половине XXI века.
Получается, что экономическое развитие одновременно создаёт благополучие и сокращает рождаемость. Возникает фундаментальное противоречие между современной экономикой и биологией воспроизводства человека. Чем выше становятся альтернативные издержки рождения и развития ребёнка, тем сложнее обществу поддерживать высокий уровень рождаемости. Особенно заметно это проявляется в возрасте рождения первого ребёнка. Если 30 лет назад большинство женщин становились матерями в возрасте 20–25 лет, то сегодня во многих развитых странах первый ребёнок появляется после 30 лет, а всё больше женщин называют комфортным возрастом для материнства период между 35 и 40 годами.
Поэтому всё больше исследователей начинают искать решение уже не только в социальной политике, но и в технологиях. Развитие вспомогательных репродуктивных технологий постепенно становится частью долгосрочной демографической стратегии. Следующим этапом может стать искусственная матка — технология, позволяющая полностью перенести процесс вынашивания ребёнка за пределы человеческого организма. Сегодня это пока остаётся предметом исследований, однако ведущие биотехнологические центры рассматривают подобный сценарий как одно из возможных направлений развития медицины в ближайшие десятилетия.
Одновременно государства начинают искать и совершенно другой путь решения демографической проблемы. Самый интересный пример сегодня демонстрирует Китай. Вместо попыток резко увеличить рождаемость Пекин делает ставку на роботизацию экономики. За период с 2021 по 2024 год количество промышленных роботов на китайских предприятиях удвоилось и превысило 2 миллиона единиц. В 2024 году Китай установил больше промышленных роботов, чем все страны мира вместе взятые, а доля китайских производителей на внутреннем рынке новых роботов выросла до 57%. Следующим этапом становится embodied AI — гуманоидные роботы, способные выполнять физическую работу в промышленности, логистике, медицине, торговле и сфере услуг. Логика этой стратегии понятна. Если численность трудоспособного населения Китая действительно будет быстро сокращаться, экономический рост можно поддерживать не увеличением количества работников, а увеличением количества машин. Однако возникает новая проблема. Роботы способны компенсировать дефицит рабочей силы, одновременно сокращая потребность в человеческом труде значительно быстрее, чем уменьшается само население. В результате демографический кризис постепенно превращается в кризис распределения труда, доходов и капитала.
Именно поэтому вопрос демографии постепенно выходит далеко за пределы рождаемости. Что предпочтительнее для общества будущего: условный «золотой миллиард», работающий вместе с ИИ и роботами, или десять миллиардов человек, значительная часть которых не сможет найти применение своему труду? Следует ли государствам бесконечно стимулировать рождаемость или готовиться к обществу с меньшим населением, но более высокой производительностью? Стоит ли вообще считать демографический кризис проблемой или это просто маркер того, что общество кардинально меняется?
Возможно, демографический кризис, массовая миграция, роботизация, искусственный интеллект, рост NEET-молодёжи, изменение семьи, распространение антидепрессантов и многие другие процессы являются не самостоятельными проблемами, а различными проявлениями одного и того же исторического перехода. Мы наблюдаем завершение эпохи, институты которой создавались для совершенно другого общества. В этой книге наша задача заключается не в поиске виноватых и не в описании очередного кризиса. Мы пытаемся понять: какие процессы действительно происходят вокруг нас, почему они возникли и какие решения потребует новый мир? Потому что старый мир уже явно заканчивается.
Практически все вопросы, которые будут обсуждаться дальше, появились не в результате теоретических размышлений. Это реальные задачи, которые в разные годы ставили перед Центром Гуманитарных Технологий правительства, международные организации, крупные компании и частные заказчики. Почти каждая из них имеет двойную природу. За внешней проблемой почти всегда скрывается значительно более глубокий цивилизационный процесс. Именно поэтому перед тем, как перейти к молодёжи, образованию, рынку труда, искусственному интеллекту, медиа, демократии и государству, нам придётся начать разговор с темы, которая на первый взгляд кажется значительно проще. С деревни.
Деревни
В России сегодня насчитывается 153 157 сельских населённых пунктов (деревни, села, посёлки и так далее). Из них более 25 000 полностью заброшены. И эта цифра постоянно растёт. Если бы вам нужно было разработать программу сохранения оставшихся деревень, что бы вы сделали?
Как технологи, мы бы сначала проанализировали причины вымирания. Стандартные причины, которые называют политики и общественные деятели — в деревнях плохое образование, плохая медицина, качество жизни сильно отличается от города, нет развлечений, плохой интернет и так далее — нас не интересуют. Почему? Потому что это следствие. Если отправить в деревни лучших врачей, провести туда суперскоростной интернет, построить классные школы и поставить телепорты до лучших вузов и рабочих мест страны… мы всё равно не сохраним деревни. Они уже давно утратили свою первоначальную функцию. Свою суть. Деревня когда-то создавалась как производственная единица аграрного общества. Но аграрное общество больше не является основой экономики. Тогда в чём суть деревни? Для чего она нужна в XXI веке? И действительно ли её так необходимо сохранить?
Возможно, вам жалко красивые домики с резными наличниками. Жалко детство у бабушки — с парным молоком, земляникой в саду и бесконечным летом на речке. Жалко жужжание шмелей и запах свежескошенной травы. Но это всё — ностальгия. И это нормально. Мы скучаем по себе. В прошлом. Не нормально — это 153 157 деревень сегодня. Мы же не хотим стирать бельё руками, а вместо электричества и газа каждый день топить печь и пользоваться керосиновыми лампами? Ностальгия — плохой архитектор будущего. И, к сожалению, мы вообще не уверены, что деревни физически нужны в нашей жизни. Даже как элемент культурного наследия. Ну, или они должны быть сильно переосмыслены. Возможно, классические деревни можно оставить как аттракцион «лето у бабушки». Такой, знаете, особый пионерский лагерь, в который отправляют современных детей к милым психологически здоровым бабушкам. Каждого ребенка — к своей. И они там могут весело и безопасно проводить лето с элементами изучения культурного кода, например. Лагерь платный. Бабушки — тоже нанятые и специально обученные. Каждая из них, такая — Арина Родионовна 3.0. Сколько нужно таких деревень? Точно не 153 157, согласны? А, возможно, и это уже архаика. Не исключено, что лет через десять школьник сможет просто надеть очки виртуальной реальности и оказаться, хоть и в цифровой, но даже в лучшей версии деревни. А там и шмели, и речка. Да, и корову можно увидеть гораздо ближе, чем сегодня её многие видят вживую.
Для взрослых деревня тоже может стать местом будущего. Только, возможно, уже не местом, где человек живёт постоянно. А местом, куда он приезжает, чтобы на время перестать жить в мире бесконечных уведомлений, пробок, экранов и дедлайнов. Проснуться без будильника. Сходить к той самой речке. Прочитать наконец ту самую книгу, которая несколько месяцев лежит на тумбочке. Купить хлеб и молоко в маленьком фермерском магазине. И даже получить на время кота, который совершенно не понимает, что участвует в программе восстановления человеческой психики. Звучит немного футуристично? Но ещё двадцать лет назад столь же футуристично звучала мысль, что миллиарды людей будут носить в кармане устройство, способное за секунды ответить почти на любой вопрос. Честно сказать, нам вообще не близка идея сохранения прошлого ради самого прошлого. Нас интересует другое. Как сохранить то, что действительно ценно, но при этом не пытаться законсервировать форму, которая перестала работать.
Надо сказать, что деревня прошлого была великолепной социальной технологией. Она была способна организовать определённый тип человеческой жизни — спокойный и размеренный, где-то рутинный, но зато понятный, безусловно — традиционный и… полный доверия. Внутри деревни люди находились в условиях постоянного социального взаимодействия. Они вместе работали, воспитывали детей, решали конфликты, строили дома, организовывали праздники и проходили через кризисы. Каждое действие человека становилось частью коллективной памяти сообщества. Репутация формировалась годами и являлась одним из наиболее ценных социальных активов. В таких условиях доверие возникало как результат регулярного взаимодействия, совместного опыта и накопленной истории отношений. Человек знал не только своего соседа, но и его родителей, детей, весь жизненный путь, все сильные и слабые стороны. Сообщество обладало огромным объёмом информации о каждом участнике, благодаря чему уровень неопределённости в отношениях был значительно ниже. Доверие, между прочим — это один из главных дефицитов XXI века.
Но представьте себе современную деревню. Небольшое сообщество — не больше 200 жителей (в диапазоне числа Данбара — предел, в котором люди ещё способны знать друг друга лично, доверять и чувствовать себя частью одного сообщества). С хорошей инфраструктурой — тренажёрный зал, фермерские продукты, общее пространство, скоростной интернет. Лучше — заселённая по профессиональной идентичности: например, предприниматели, художники или IT-специалисты. Такая деревня производила бы не аграрную продукцию. Она производила бы доверие. В ней формировались бы новые знакомства, общие ценности и глубокие взаимоотношения. Иными словами — качественный социальный капитал. Что-то похожее на долину из «Атланта расправил плечи». Но здесь есть одна важная особенность. Любая технология хороша ровно до тех пор, пока используется по назначению. Деревня как гуманитарная технология устроена точно так же — она отлично подходит для концентрации контекста, глубоких разговоров и доверительных отношений. Но если жить в ней постоянно, она постепенно начинает менять человека. Длительное безвыездное проживание в такой деревне сильно замедлит скорость жизни, сократит амбициозность и конкуренцию. Таким образом, люди, постоянно живущие в этой деревне, очень быстро откажутся от экспериментов, риска, станут менее гибкими в мышлении, нерешительными и получат ещё целый ряд «побочных эффектов» технологии.
И наша задача, как Центра Гуманитарных Технологий, была бы все эти эффекты просчитать.Можно возразить, что деревня с хорошим интернетом, спортивным залом и современными домами — это уже не совсем деревня. Возможно. Но ответственность за будущее как раз и заключается в том, чтобы понять, что в прошлом действительно было ценным. Понять, что устарело. Понять, почему это произошло. И соединить лучшее из прошлого с лучшим из настоящего так, чтобы это работало в будущем. Без планера не было бы самолёта, но сегодня никому не придёт в голову летать между странами на планере. Точно так же и с деревней. Возможно, дело никогда и не было в деревянных домах, печном отоплении или резных наличниках. Может быть настоящей ценностью всегда были доверие, близость людей, чувство сообщества и возможность жить в ритме, который позволяет человеку оставаться человеком? Именно это и стоит забрать с собой в будущее. Не форму, а смысл.
Если вы заметили, часть деревень мы оставили как музейные экспонаты. Часть превратили в лагеря для детей и взрослых. Часть модернизировали, сохранив их основную функцию, но изменив содержание. Если бы мы действительно работали над таким проектом, этим бы дело не ограничилось. Мы бы разобрали деревню до косточек. Посмотрели бы, из каких функций она состоит. Что в ней связано с экономикой. Что — с культурой. Что — с семьёй, трудом, доверием, воспитанием, безопасностью, общиной, памятью и образом жизни. Изучили бы международный опыт работы с малыми поселениями. Собрали бы банк идей, моделей и гуманитарных технологий, которые можно применять не только к деревням, но и к другим задачам: образованию, территориальному развитию, человеческому капиталу, локальным сообществам, демографии и качеству жизни. Потому что для нас деревня — это не только место на карте. Это сложная гуманитарная технология. И, как любая технология, она требует ответа на несколько вопросов. Какую функцию она выполняла раньше? Какую функцию может выполнять сегодня? Какие эффекты создаёт для человека, семьи, общества и государства? Что в ней нужно сохранить? Что — переосмыслить? А что честно оставить в прошлом? Но именно здесь обычно начинается самое сложное. Потому что многие приходят не за новым взглядом. А за подтверждением уже принятого решения. Например: «сохранить деревни». Звучит как будто бы правильно. Как будто бы даже и возразить невозможно. Но часто за этим «правильным» скрывается совсем другой запрос: ничего по-настоящему не менять, ничего не перестраивать, не задавать неудобных вопросов, не пересобирать систему, а просто найти способ, чтобы люди остались жить там, где живут. И желательно, конечно, чтобы ещё детей рожали побольше. В такие моменты нам обычно приходится говорить неприятную вещь. Деревня создавалась для другого времени, другой экономики, другой семьи, другой скорости жизни и другого типа связи между людьми. В прежнем виде она уже не выполняет свою функцию. А значит, сохранять её как живую систему, не меняя самой системы, почти невозможно. Можно сохранить дом. Можно сохранить наличники. Можно сохранить название на карте. Но если исчезли смысл, сообщество, будущее и желание людей там жить, то мы сохраняем уже не деревню. Мы сохраняем декорацию. А декорации детей не рожают.
На примере деревни мы хотели донести одну очень простую мысль. То, что происходит с миром, далеко не всегда является катастрофой. Иногда это просто развитие. Иногда — смена эпох. Иногда — момент, когда одна технология перестаёт выполнять свою задачу, а на её месте должна появиться другая. Именно это произошло с деревней. Та деревня, какой она была ещё шестьдесят лет назад, выполнила свою историческую функцию. Это не делает её плохой. Это делает её частью истории. Поэтому, возможно, вопрос должен звучать не «как сохранить деревню?». А «что именно из деревни стоит сохранить?» Именно это нужно взять с собой. На самом деле этот разговор не о деревне. Он о будущем вообще. Почти всё, что окружает нас сегодня, однажды окажется в таком же положении: государство, образование, работа и даже… cемья.
Семья
Заголовки газет во многих странах мира последние несколько лет громогласно заявляют, что «зумеры совсем не занимаются сексом», «люди начали больше времени проводить с искусственным интеллектом, чем со своими партнёрами», «поколение Z массово становятся одиночками и уходят в соломаксинг» (это когда молодой человек выбирает всё свое время и все свои деньги тратить только на себя) и так далее. Давайте посмотрим на цифры:
За годы работы мы заметили закономерность. Почти все задачи, которые поступают в Центр Гуманитарных Технологий, на первый взгляд выглядят локальными: государство просит разобраться с миграцией, бизнес — с нехваткой квалифицированных кадров, министерство образования — с молодёжью. Кто-то хочет повысить рождаемость, кто-то — снизить преступность, кто-то — удержать талантливых специалистов в стране. Создаётся ощущение, что речь идёт о десятках независимых друг от друга проблем. На практике почти всегда оказывается, что все они являются следствием одного и того же процесса. Стоит только начать исследование любой из этих тем, как оно неизбежно приводит к демографии, рынку труда, семье, образованию, технологиям, государственному управлению и другим общественным институтам. Постепенно мы пришли к выводу, что перед нами не десятки отдельных кризисов, а один большой цивилизационный переход, который одновременно затрагивает практически все сферы жизни общества. Именно этим процессам посвящена первая глава книги. И начнём мы её с самой первой задачи, которая когда-то, много лет назад, положила начало всему Центру Гуманитарных Технологий. С миграции.
Миграция
Сегодня миллионы людей покидают свои страны в поисках безопасности, работы, образования и более высокого качества жизни. Для государств, из которых они уезжают, это означает потерю человеческого капитала — предпринимателей, инженеров, врачей, молодых специалистов и людей, способных развивать экономику. Для принимающих стран ситуация тоже оказывается значительно сложнее, чем предполагалось. Вместе с рабочей силой государство получает задачу культурной, языковой, образовательной и социальной интеграции миллионов людей, выросших в совершенно иной институциональной среде.
За последние десятилетия большинство европейских стран пытались решить эту задачу с помощью классических инструментов социальной политики: пособий, программ адаптации, бесплатного образования, языковых курсов, строительства социального жилья и различных механизмов поддержки. Однако довольно быстро выяснилось, что интеграция — это значительно более сложный процесс, чем перераспределение бюджетных средств. Во многих городах сформировались районы, где мигранты десятилетиями живут практически обособленно, продолжают пользоваться родным языком, сохраняют привычные модели поведения и значительно слабее включаются в институты принимающего общества, чем ожидали политики.
Одновременно растёт напряжённость среди местного населения. Люди могут придерживаться самых разных политических взглядов, однако чувство принадлежности к собственной группе, культуре и привычному образу жизни остаётся одной из базовых особенностей человеческой психологии. Поэтому массовая миграция практически во всех странах становится предметом острых общественных дискуссий.
Логично возникает вопрос: почему развитые государства вообще пошли по этому пути? Ответ оказывается значительно проще, чем кажется. Большинство стран Европы, а также Япония, Южная Корея, Канада и ряд других развитых государств столкнулись с быстрым старением населения. Продолжительность жизни растёт, рождаемость снижается, экономика требует всё больше работников, а собственное трудоспособное население сокращается. Миграция рассматривалась как способ компенсировать этот дефицит. Однако постепенно стало понятно, что миграция решает лишь часть экономических задач, одновременно создавая целый комплекс новых социальных, культурных и политических вызовов. Другими словами, государства боролись с последствиями, тогда как причина находилась значительно глубже.
Здесь мы подходим к вопросу, который, вероятно, станет одним из главных вопросов XXI века. Проблема заключается уже не в миграции, а в демографии.
Демографический кризис
В 2026 году на Земле живёт около 8,2 миллиарда человек. По прогнозу ООН, к 2100 году население планеты вырастет примерно до 10,2 миллиарда. На первый взгляд кажется, что человечество продолжает уверенно расти. Но на самом деле, за этой цифрой скрывается одна из самых масштабных трансформаций в истории цивилизации.
К концу XXI века практически весь прирост населения придётся на страны Африки. Население континента увеличится примерно с 1,5 до 3,8 миллиарда человек. Азия, достигнув своего максимума уже в ближайшие десятилетия, начнёт сокращаться. Европа уменьшится примерно с 740 до 590 миллионов жителей. Население Латинской Америки также постепенно снизится. Северная Америка продолжит умеренный рост главным образом благодаря миграции. По оценкам Lancet и IHME, к 2100 году около 97% стран мира будут иметь рождаемость ниже уровня простого воспроизводства населения.
Получается парадоксальная ситуация. Мир продолжает расти, но отдельные государства начинают стремительно стареть и сокращаться. Япония, Южная Корея, Италия, Финляндия, Россия, Германия, Испания, Великобритания, Франция и десятки других стран уже многие годы имеют рождаемость значительно ниже уровня воспроизводства. Одновременно с этим Индия, Нигерия, Демократическая Республика Конго, Эфиопия, Танзания и ряд других государств продолжают быстро увеличивать численность населения. Интересно, что обе группы стран считают своё положение кризисом. Государства с сокращающимся населением опасаются потерять экономический потенциал, политическое влияние, собственную культурную идентичность и способность поддерживать прежний уровень развития. Государства с быстрорастущим населением сталкиваются с другой задачей — им необходимо создавать миллионы новых рабочих мест, строить школы, университеты, больницы, жильё, транспортную инфраструктуру и обеспечивать качество человеческого капитала для постоянно увеличивающегося числа молодых людей.
На протяжении десятилетий считалось, что демографическая политика способна решить эту проблему. Государства вводили материнский капитал, налоговые льготы, дешёвую ипотеку, бесплатные детские сады, длительные отпуска по уходу за ребёнком и десятки других мер поддержки семьи. Франция ежегодно направляет на семейную политику около 3,6% ВВП, Швеция десятилетиями считается образцом социальной поддержки родителей, Россия ежегодно расходует около 3 триллионов рублей на программы поддержки семей с детьми. Несмотря на это, ни одна развитая страна пока не смогла устойчиво вернуть рождаемость собственного населения к уровню простого воспроизводства.
Причина оказывается значительно глубже социальной политики. За последние 70 лет глобальная рождаемость сократилась более чем в 2 раза — с 4,7 ребёнка на женщину в 1950 году до примерно 2,25 в 2024. Исследования показывают устойчивую закономерность: по мере роста образования (особенно высшего образования женщин), увеличения продолжительности жизни, снижения гендерного неравенства, роста доходов и расширения карьерных возможностей семьи сначала переходят к модели одного-двух детей. Основной инвестицией становится уже не количество детей, а качество их жизни, образование, здоровье, психологическое благополучие и будущие возможности. Через одно-два поколения рождаемость продолжает снижаться ещё сильнее. Все современные развитые страны уже прошли этот путь. Большинство быстроразвивающихся государств Азии и Африки, вероятнее всего, пройдут его во второй половине XXI века.
Получается, что экономическое развитие одновременно создаёт благополучие и сокращает рождаемость. Возникает фундаментальное противоречие между современной экономикой и биологией воспроизводства человека. Чем выше становятся альтернативные издержки рождения и развития ребёнка, тем сложнее обществу поддерживать высокий уровень рождаемости. Особенно заметно это проявляется в возрасте рождения первого ребёнка. Если 30 лет назад большинство женщин становились матерями в возрасте 20–25 лет, то сегодня во многих развитых странах первый ребёнок появляется после 30 лет, а всё больше женщин называют комфортным возрастом для материнства период между 35 и 40 годами.
Поэтому всё больше исследователей начинают искать решение уже не только в социальной политике, но и в технологиях. Развитие вспомогательных репродуктивных технологий постепенно становится частью долгосрочной демографической стратегии. Следующим этапом может стать искусственная матка — технология, позволяющая полностью перенести процесс вынашивания ребёнка за пределы человеческого организма. Сегодня это пока остаётся предметом исследований, однако ведущие биотехнологические центры рассматривают подобный сценарий как одно из возможных направлений развития медицины в ближайшие десятилетия.
Одновременно государства начинают искать и совершенно другой путь решения демографической проблемы. Самый интересный пример сегодня демонстрирует Китай. Вместо попыток резко увеличить рождаемость Пекин делает ставку на роботизацию экономики. За период с 2021 по 2024 год количество промышленных роботов на китайских предприятиях удвоилось и превысило 2 миллиона единиц. В 2024 году Китай установил больше промышленных роботов, чем все страны мира вместе взятые, а доля китайских производителей на внутреннем рынке новых роботов выросла до 57%. Следующим этапом становится embodied AI — гуманоидные роботы, способные выполнять физическую работу в промышленности, логистике, медицине, торговле и сфере услуг. Логика этой стратегии понятна. Если численность трудоспособного населения Китая действительно будет быстро сокращаться, экономический рост можно поддерживать не увеличением количества работников, а увеличением количества машин. Однако возникает новая проблема. Роботы способны компенсировать дефицит рабочей силы, одновременно сокращая потребность в человеческом труде значительно быстрее, чем уменьшается само население. В результате демографический кризис постепенно превращается в кризис распределения труда, доходов и капитала.
Именно поэтому вопрос демографии постепенно выходит далеко за пределы рождаемости. Что предпочтительнее для общества будущего: условный «золотой миллиард», работающий вместе с ИИ и роботами, или десять миллиардов человек, значительная часть которых не сможет найти применение своему труду? Следует ли государствам бесконечно стимулировать рождаемость или готовиться к обществу с меньшим населением, но более высокой производительностью? Стоит ли вообще считать демографический кризис проблемой или это просто маркер того, что общество кардинально меняется?
Возможно, демографический кризис, массовая миграция, роботизация, искусственный интеллект, рост NEET-молодёжи, изменение семьи, распространение антидепрессантов и многие другие процессы являются не самостоятельными проблемами, а различными проявлениями одного и того же исторического перехода. Мы наблюдаем завершение эпохи, институты которой создавались для совершенно другого общества. В этой книге наша задача заключается не в поиске виноватых и не в описании очередного кризиса. Мы пытаемся понять: какие процессы действительно происходят вокруг нас, почему они возникли и какие решения потребует новый мир? Потому что старый мир уже явно заканчивается.
Практически все вопросы, которые будут обсуждаться дальше, появились не в результате теоретических размышлений. Это реальные задачи, которые в разные годы ставили перед Центром Гуманитарных Технологий правительства, международные организации, крупные компании и частные заказчики. Почти каждая из них имеет двойную природу. За внешней проблемой почти всегда скрывается значительно более глубокий цивилизационный процесс. Именно поэтому перед тем, как перейти к молодёжи, образованию, рынку труда, искусственному интеллекту, медиа, демократии и государству, нам придётся начать разговор с темы, которая на первый взгляд кажется значительно проще. С деревни.
Деревни
В России сегодня насчитывается 153 157 сельских населённых пунктов (деревни, села, посёлки и так далее). Из них более 25 000 полностью заброшены. И эта цифра постоянно растёт. Если бы вам нужно было разработать программу сохранения оставшихся деревень, что бы вы сделали?
Как технологи, мы бы сначала проанализировали причины вымирания. Стандартные причины, которые называют политики и общественные деятели — в деревнях плохое образование, плохая медицина, качество жизни сильно отличается от города, нет развлечений, плохой интернет и так далее — нас не интересуют. Почему? Потому что это следствие. Если отправить в деревни лучших врачей, провести туда суперскоростной интернет, построить классные школы и поставить телепорты до лучших вузов и рабочих мест страны… мы всё равно не сохраним деревни. Они уже давно утратили свою первоначальную функцию. Свою суть. Деревня когда-то создавалась как производственная единица аграрного общества. Но аграрное общество больше не является основой экономики. Тогда в чём суть деревни? Для чего она нужна в XXI веке? И действительно ли её так необходимо сохранить?
Возможно, вам жалко красивые домики с резными наличниками. Жалко детство у бабушки — с парным молоком, земляникой в саду и бесконечным летом на речке. Жалко жужжание шмелей и запах свежескошенной травы. Но это всё — ностальгия. И это нормально. Мы скучаем по себе. В прошлом. Не нормально — это 153 157 деревень сегодня. Мы же не хотим стирать бельё руками, а вместо электричества и газа каждый день топить печь и пользоваться керосиновыми лампами? Ностальгия — плохой архитектор будущего. И, к сожалению, мы вообще не уверены, что деревни физически нужны в нашей жизни. Даже как элемент культурного наследия. Ну, или они должны быть сильно переосмыслены. Возможно, классические деревни можно оставить как аттракцион «лето у бабушки». Такой, знаете, особый пионерский лагерь, в который отправляют современных детей к милым психологически здоровым бабушкам. Каждого ребенка — к своей. И они там могут весело и безопасно проводить лето с элементами изучения культурного кода, например. Лагерь платный. Бабушки — тоже нанятые и специально обученные. Каждая из них, такая — Арина Родионовна 3.0. Сколько нужно таких деревень? Точно не 153 157, согласны? А, возможно, и это уже архаика. Не исключено, что лет через десять школьник сможет просто надеть очки виртуальной реальности и оказаться, хоть и в цифровой, но даже в лучшей версии деревни. А там и шмели, и речка. Да, и корову можно увидеть гораздо ближе, чем сегодня её многие видят вживую.
Для взрослых деревня тоже может стать местом будущего. Только, возможно, уже не местом, где человек живёт постоянно. А местом, куда он приезжает, чтобы на время перестать жить в мире бесконечных уведомлений, пробок, экранов и дедлайнов. Проснуться без будильника. Сходить к той самой речке. Прочитать наконец ту самую книгу, которая несколько месяцев лежит на тумбочке. Купить хлеб и молоко в маленьком фермерском магазине. И даже получить на время кота, который совершенно не понимает, что участвует в программе восстановления человеческой психики. Звучит немного футуристично? Но ещё двадцать лет назад столь же футуристично звучала мысль, что миллиарды людей будут носить в кармане устройство, способное за секунды ответить почти на любой вопрос. Честно сказать, нам вообще не близка идея сохранения прошлого ради самого прошлого. Нас интересует другое. Как сохранить то, что действительно ценно, но при этом не пытаться законсервировать форму, которая перестала работать.
Надо сказать, что деревня прошлого была великолепной социальной технологией. Она была способна организовать определённый тип человеческой жизни — спокойный и размеренный, где-то рутинный, но зато понятный, безусловно — традиционный и… полный доверия. Внутри деревни люди находились в условиях постоянного социального взаимодействия. Они вместе работали, воспитывали детей, решали конфликты, строили дома, организовывали праздники и проходили через кризисы. Каждое действие человека становилось частью коллективной памяти сообщества. Репутация формировалась годами и являлась одним из наиболее ценных социальных активов. В таких условиях доверие возникало как результат регулярного взаимодействия, совместного опыта и накопленной истории отношений. Человек знал не только своего соседа, но и его родителей, детей, весь жизненный путь, все сильные и слабые стороны. Сообщество обладало огромным объёмом информации о каждом участнике, благодаря чему уровень неопределённости в отношениях был значительно ниже. Доверие, между прочим — это один из главных дефицитов XXI века.
Но представьте себе современную деревню. Небольшое сообщество — не больше 200 жителей (в диапазоне числа Данбара — предел, в котором люди ещё способны знать друг друга лично, доверять и чувствовать себя частью одного сообщества). С хорошей инфраструктурой — тренажёрный зал, фермерские продукты, общее пространство, скоростной интернет. Лучше — заселённая по профессиональной идентичности: например, предприниматели, художники или IT-специалисты. Такая деревня производила бы не аграрную продукцию. Она производила бы доверие. В ней формировались бы новые знакомства, общие ценности и глубокие взаимоотношения. Иными словами — качественный социальный капитал. Что-то похожее на долину из «Атланта расправил плечи». Но здесь есть одна важная особенность. Любая технология хороша ровно до тех пор, пока используется по назначению. Деревня как гуманитарная технология устроена точно так же — она отлично подходит для концентрации контекста, глубоких разговоров и доверительных отношений. Но если жить в ней постоянно, она постепенно начинает менять человека. Длительное безвыездное проживание в такой деревне сильно замедлит скорость жизни, сократит амбициозность и конкуренцию. Таким образом, люди, постоянно живущие в этой деревне, очень быстро откажутся от экспериментов, риска, станут менее гибкими в мышлении, нерешительными и получат ещё целый ряд «побочных эффектов» технологии.
И наша задача, как Центра Гуманитарных Технологий, была бы все эти эффекты просчитать.Можно возразить, что деревня с хорошим интернетом, спортивным залом и современными домами — это уже не совсем деревня. Возможно. Но ответственность за будущее как раз и заключается в том, чтобы понять, что в прошлом действительно было ценным. Понять, что устарело. Понять, почему это произошло. И соединить лучшее из прошлого с лучшим из настоящего так, чтобы это работало в будущем. Без планера не было бы самолёта, но сегодня никому не придёт в голову летать между странами на планере. Точно так же и с деревней. Возможно, дело никогда и не было в деревянных домах, печном отоплении или резных наличниках. Может быть настоящей ценностью всегда были доверие, близость людей, чувство сообщества и возможность жить в ритме, который позволяет человеку оставаться человеком? Именно это и стоит забрать с собой в будущее. Не форму, а смысл.
Если вы заметили, часть деревень мы оставили как музейные экспонаты. Часть превратили в лагеря для детей и взрослых. Часть модернизировали, сохранив их основную функцию, но изменив содержание. Если бы мы действительно работали над таким проектом, этим бы дело не ограничилось. Мы бы разобрали деревню до косточек. Посмотрели бы, из каких функций она состоит. Что в ней связано с экономикой. Что — с культурой. Что — с семьёй, трудом, доверием, воспитанием, безопасностью, общиной, памятью и образом жизни. Изучили бы международный опыт работы с малыми поселениями. Собрали бы банк идей, моделей и гуманитарных технологий, которые можно применять не только к деревням, но и к другим задачам: образованию, территориальному развитию, человеческому капиталу, локальным сообществам, демографии и качеству жизни. Потому что для нас деревня — это не только место на карте. Это сложная гуманитарная технология. И, как любая технология, она требует ответа на несколько вопросов. Какую функцию она выполняла раньше? Какую функцию может выполнять сегодня? Какие эффекты создаёт для человека, семьи, общества и государства? Что в ней нужно сохранить? Что — переосмыслить? А что честно оставить в прошлом? Но именно здесь обычно начинается самое сложное. Потому что многие приходят не за новым взглядом. А за подтверждением уже принятого решения. Например: «сохранить деревни». Звучит как будто бы правильно. Как будто бы даже и возразить невозможно. Но часто за этим «правильным» скрывается совсем другой запрос: ничего по-настоящему не менять, ничего не перестраивать, не задавать неудобных вопросов, не пересобирать систему, а просто найти способ, чтобы люди остались жить там, где живут. И желательно, конечно, чтобы ещё детей рожали побольше. В такие моменты нам обычно приходится говорить неприятную вещь. Деревня создавалась для другого времени, другой экономики, другой семьи, другой скорости жизни и другого типа связи между людьми. В прежнем виде она уже не выполняет свою функцию. А значит, сохранять её как живую систему, не меняя самой системы, почти невозможно. Можно сохранить дом. Можно сохранить наличники. Можно сохранить название на карте. Но если исчезли смысл, сообщество, будущее и желание людей там жить, то мы сохраняем уже не деревню. Мы сохраняем декорацию. А декорации детей не рожают.
На примере деревни мы хотели донести одну очень простую мысль. То, что происходит с миром, далеко не всегда является катастрофой. Иногда это просто развитие. Иногда — смена эпох. Иногда — момент, когда одна технология перестаёт выполнять свою задачу, а на её месте должна появиться другая. Именно это произошло с деревней. Та деревня, какой она была ещё шестьдесят лет назад, выполнила свою историческую функцию. Это не делает её плохой. Это делает её частью истории. Поэтому, возможно, вопрос должен звучать не «как сохранить деревню?». А «что именно из деревни стоит сохранить?» Именно это нужно взять с собой. На самом деле этот разговор не о деревне. Он о будущем вообще. Почти всё, что окружает нас сегодня, однажды окажется в таком же положении: государство, образование, работа и даже… cемья.
Семья
Заголовки газет во многих странах мира последние несколько лет громогласно заявляют, что «зумеры совсем не занимаются сексом», «люди начали больше времени проводить с искусственным интеллектом, чем со своими партнёрами», «поколение Z массово становятся одиночками и уходят в соломаксинг» (это когда молодой человек выбирает всё свое время и все свои деньги тратить только на себя) и так далее. Давайте посмотрим на цифры:
Это средние показатели по миру, то есть они включают страны с традиционно-сильными семейными ценностями, например Индию и мусульманские страны. А ещё эта статистика включает страны с недостаточно развитой экономикой. То есть такие, в которых развод, раздел имущества и одиночное воспитание детей, а часто и просто одиночное проживание является проблематичным. А теперь посмотрим на статистику качества брака:
В общем и целом картина понятна. Остаётся главный вопрос: что именно изменилось? Если бы у нас было достаточно времени, здесь началась бы отдельная лекция. Длинная. С картинками. С первобытными людьми, древними государствами, промышленной революцией и всеми теми событиями, которые шаг за шагом меняли устройство семьи на протяжении тысячелетий. Но эту книгу мы о будущем, поэтому в прошлое заглянем ровно настолько, насколько это необходимо. Есть одно правило, без которого невозможно проектировать ничего нового. Нельзя изменить систему, не понимая, зачем она вообще появилась. Именно поэтому технологи всегда сначала изучают историю. Если мы хотим понять, какой будет семья завтра, сначала нужно разобраться, какую задачу семья решала вчера.
Для начала важно разделить две разные истории, которые мы почему-то постоянно смешиваем. Первая — отношения между мужчиной и женщиной. Вторая — семья. Это далеко не одно и то же. Влюблённость, страсть, привязанность, «бабочки в животе» — прежде всего биология. Все это природный механизм сохранения нас как вида. История эта конечна, так как вид должен сохраняться путём разнообразия популяции и переключения партнёров на других активных особей. Природа придумала эти механизмы задолго до появления государств, законов, фамилий и семейных кодексов. Семья появилась позже. Она стала ответом общества на вполне практические задачи. На протяжении тысячелетий семья была одним из важнейших социальных институтов. Она помогала людям выживать. Вместе вести хозяйство, растить детей, передавать имущество, передавать профессию, передавать ценности. В некоторых случаях — сохранять и усиливать власть, влияние, семейное дело или даже государственность. Любовь могла быть частью этой конструкции, но далеко не всегда была её основанием.
Если посмотреть на историю без романтического фильтра, окажется, что семья на протяжении веков выполняла несколько ключевых функций: рождение детей, воспитание детей, выживание и экономическая устойчивость, передача ценностей, профессии и жизненного опыта. А потом пришли технологии. Часть функций семьи начали брать на себя другие институты. Образование — школы и университеты. Работу — компании. Заботу о ребёнке — детские сады, няни и целая индустрия сервисов. Передачу знаний — интернет. Даже рождение детей постепенно становится областью высоких технологий. Если большинство традиционных функций семьи уже выполняют другие институты, то какую функцию семья должна выполнять теперь? Давайте снова посмотрим на статистику и сравним ключевые запросы к семье в разные века:
Для начала важно разделить две разные истории, которые мы почему-то постоянно смешиваем. Первая — отношения между мужчиной и женщиной. Вторая — семья. Это далеко не одно и то же. Влюблённость, страсть, привязанность, «бабочки в животе» — прежде всего биология. Все это природный механизм сохранения нас как вида. История эта конечна, так как вид должен сохраняться путём разнообразия популяции и переключения партнёров на других активных особей. Природа придумала эти механизмы задолго до появления государств, законов, фамилий и семейных кодексов. Семья появилась позже. Она стала ответом общества на вполне практические задачи. На протяжении тысячелетий семья была одним из важнейших социальных институтов. Она помогала людям выживать. Вместе вести хозяйство, растить детей, передавать имущество, передавать профессию, передавать ценности. В некоторых случаях — сохранять и усиливать власть, влияние, семейное дело или даже государственность. Любовь могла быть частью этой конструкции, но далеко не всегда была её основанием.
Если посмотреть на историю без романтического фильтра, окажется, что семья на протяжении веков выполняла несколько ключевых функций: рождение детей, воспитание детей, выживание и экономическая устойчивость, передача ценностей, профессии и жизненного опыта. А потом пришли технологии. Часть функций семьи начали брать на себя другие институты. Образование — школы и университеты. Работу — компании. Заботу о ребёнке — детские сады, няни и целая индустрия сервисов. Передачу знаний — интернет. Даже рождение детей постепенно становится областью высоких технологий. Если большинство традиционных функций семьи уже выполняют другие институты, то какую функцию семья должна выполнять теперь? Давайте снова посмотрим на статистику и сравним ключевые запросы к семье в разные века:
Если проследить закономерность, то окажется, что постепенно семья из экономического института превращается в институт качества жизни. По крайней мере, в начале XXI века людям уже больше не нужны были мужья, жёны и дети для того, чтобы выживать. Детская смертность резко сократилась, как и работа в поле, а значит отпала и необходимость рожать каждый год, чтобы хоть кто-нибудь из детей дорос до возраста помощников по хозяйству. Начиная с эпохи индустриализации, когда на смену полям пришли заводы, большое количество детей стало скорее обузой и сохранялось только благодаря традиционным ценностям, которые, конечно, не могут выдержать нагрузки от реальности. Зато опции «бьёт значит любит» и «нам нужно жить вместе ради детей» полностью сходят на нет. Тот самый «клей», про который нам рассказывали наши бабушки и дедушки, стал для нас самих слишком токсичным. Мир слишком непостоянный, непредсказуемый и сложный, чтобы ещё и в семье «терпеть», а не жить жизнь.
Кроме того, в мир каждого из нас пришел Голливуд, Netflix и социальные сети. А там семья выглядит совсем не так, как нам до этого представлялось. И если ещё в середине XX века брак был относительно устойчивым институтом с умеренными ожиданиями (жена должна воспитывать детей и хорошо готовить, муж — приносить зарплату домой и не изменять), то к 2026 году семья превратилась в институт максимальных ожиданий. От одного человека одновременно ожидают роли и супруга, и любовника, и лучшего друга, и психолога, и союзника по целому ряду вопросов, и партнёра по развитию, и единомышленника, и источника эмоциональной поддержки. При этом количество функций семьи сократилось, а требования к качеству отношений выросли. В результате возник парадокс: люди стали реже вступать в брак, чаще разводиться и одновременно предъявлять к отношениям самые высокие требования за всю историю наблюдений. Все эти инфокоучи, психологи, учителя расставления личных границ и выявления абьюзеров — это тоже не проблема современности, а маркер перехода. Люди сами прекрасно понимают, что что-то идет не так, и как было раньше — не работает. А как должно работать — не знают. Вот и начинают интуитивно искать ответ на вопрос: а что делать?
И ещё немного про ожидания от семьи. Знаете, откуда они ещё взялись, помимо фильмов и социальных сетей? Рухнули многие институты прошлого, которые, как оказалось, были очень нужны для эмоциональной поддержки и психологической стабильности. Исчезли те самые деревни с их общинностью и формированием доверия. На этом месте теперь пробел. Исчез институт церкви. А вместе с ним — молитва, покаяние, надежда, фигура отца и многие другие важные для человека столпы. Исчезла профессиональная преемственность, связь со старшими поколениями и ещё много-много всего, что человеку, как оказалось, было жизненно необходимо. И человек пытается это найти у искусственного интеллекта, на ритрит-сессиях и випассане, в коммунах и коливинге, в онлайн-сообществах и… в семье. Но в новом типе семьи. В том, который решает задачи будущего.
Здесь так же, как и с деревней, стоит рассмотреть семью как гуманитарную технологию. Семья — это базовая технология воспроизводства человека и общества во времени. Причём человека не как биологического вида, а как вида социального. Но, вот незадача: мир находится в процессе перехода, и мы не знаем, какими мы хотим видеть человека и общество будущего. А значит, и семье (как технологии) нечего и некого воспроизводить. Миллионы людей в интернете рассказывают свою версию того, как это в теории должно было бы выглядеть: женщина не должна работать, но должна работать, чтобы иметь свою подушку безопасности. Мужчина должен оплачивать счёт в ресторане, но не должен ничего просить взамен. Женщина не должна готовить, если не хочет, но мужчина должен работать и обеспечивать семью. Все должны соблюдать личные границы всех и уметь разговаривать по душам. И так далее. Но всё это, опять же, следствие, а не причина. Следствие потерянности и полного непонимания: а что же делать? Прежние схемы и модели семьи рухнули, а новые ещё не созданы. Нет ответа на вопрос: что глобально мы хотим создавать?
В этой книге мы полностью отказываемся от любых фантазий и используем только форсайт. То есть системное, гуманитарно-технологическое прогнозирование будущего, которое даёт не только представление о том, какое будущее может случиться, но и помогает выстроить маршрут к тому будущему, которое мы хотим построить. Выше мы уже выяснили, какие запросы на семью есть у людей. Выяснили, что семья — это технология воспроизводства человека и общества. А также, что это идеальная технология для передачи определённой картины мира следующему поколению. А значит, именно семьи могут способствовать или, наоборот, препятствовать развитию общества. Давайте посмотрим, какие, в зависимости от этого, могут быть варианты семей.
Например, семья, в которой главная функция — это максимальная реализация потенциала взрослых членов семьи. В центре системы — сами партнёры. Дети и другие родственники второстепенны. Партнёров подбирают по интересам и примерно равному уровню возможностей. Люди в таком союзе помогают друг другу становиться сильнее, умнее, образованнее и успешнее. Партнёры совместно обучаются, запускают проекты, путешествуют, осваивают новые профессии, инвестируют в своё здоровье и образование. Успешность семьи измеряется не количеством лет в браке, не количеством детей, а тем, насколько выросли её участники. Насколько им друг с другом комфортно. Семьи такой функциональности могут быть как один раз на всю жизнь, так и, например, серийные — браки на 5-7 лет, способствующие прохождению определённого этапа жизненного пути. Детей в таких семьях может не быть совсем, а если они рождаются, то становятся частью системы развития.
Другой тип семьи, где главная функция — раскрытие потенциала детей. Тут уже они становятся центром, а сама семья начинает быть организована вокруг образования, воспитания, формирования характера, здоровья и талантов ребёнка. Здесь может быть множество ответвлений. Например, ребёнка развивают не просто, а чтобы передать ему капитал. Или чтобы сделать его какой-то значимой частью общества, дать ему определённое чувство идентичности и так далее. Такие семьи, кстати, могут быть сетевыми, то есть, когда в семью включают бабушек, дедушек, нянь, гувернанток, наставников и так далее.
Или ещё сценарий семьи будущего. Проходит лет 10. Большая часть мира — это цифра. Образование даёт ИИ-наставник, музеи и различные развлечения перенесены в метавселенные, общение с друзьями и родственниками происходит в сети. Психологи, юристы, врачи — все онлайн. Тогда человек либо приходит к комфортному одиночеству, либо получает семью в виде личного, сконструированного конкретно под него, ИИ-робота — партнёра или… семья становится единственным пространством человеческого. Здесь человек учится заботе, любви, терпению, ответственности, воспитанию детей, переживанию утрат, глубоким отношениям и так далее.
А может быть, семья будущего будет частью системы неравенства. Обычные люди получат одиночество или цифровой суррогат — искусственный интеллект, робот — всё, что угодно. А высший класс сохранит ключевую функцию семьи — воспроизводство элит. В таких семьях дети с раннего возраста будут получать доступ к лучшим наставникам, технологиям, международному образованию, связям, наукам, возможностям. С ними будут работать и искусственный интеллект, и живые люди. Родители будут включены в процесс. Будет сформирован особый институт наследования, а внутри семьи будут передаваться традиции, ценности и навыки, дающие безусловное преимущество в современном мире.
Если семья — это социальная технология, значит, её форма не обязана оставаться неизменной. Скорее наоборот. Каждая эпоха создаёт ту модель семьи, которая лучше всего отвечает её задачам. Поэтому вопрос сегодня звучит не «какой должна быть семья?». А «какие задачи она будет решать?». И ответов здесь может оказаться гораздо больше, чем нам кажется. Может быть семья-коммуна наподобие главных героев в сериале «Друзья». Молодёжь снимает вместе жилье, делит быт и, например, восстанавливает своё психическое здоровье после родителей. Где-то нормой станет серийная семейность. Люди будут создавать союз не «навсегда», а на определённый этап жизни. Пока совпадают задачи, ценности и направление развития. Потом — честно расходиться, не считая это поражением. Где-то семья станет сетью. Не только кровные родственники, но и друзья, партнёры, наставники, коллеги — все, кто участвует в реализации общей семейной задачи. Что-то похожее на большую семью из «Крёстного отца», только без обязательных криминальных элементов. Может быть семья-фирма, как британская королевская семья. В центре — большой бизнес, страна или другие глобальные интересы. Все члены такой семьи — это актив. Их тщательно отбирают, воспитывают, обучают и каждый с малолетства понимает свою роль и необходимость служения общему делу. Может быть полиаморная семья — с множеством разных партнёров и задач: развитие происходит с одним партнёром, психологическое восстановление — с другим, воспитание детей — с третьим, а бизнес — с четвёртым. Не исключено, что появятся и модели, которые сегодня кажутся фантастикой. Например, партнёрство человека и искусственного интеллекта, воплощённого в человекоподобном роботе. Мы не утверждаем, что именно так и будет. Наша задача показать, что когда меняются функции, неизбежно меняются и формы. И семья здесь — не исключение. Мы слишком часто спорим о том, какой должна быть форма семьи. Хотя гораздо важнее понять, какую функцию она должна выполнять в XXI веке.
Изменение роли и функции семьи — это нормальный естественный процесс. Прежний мир заканчивается. Новые технологии настолько его изменили, что прежние формы практически всех социальных институтов больше нецелесообразны. Более того, технологии дают нам развилку. Мы можем пойти по любому пути. Но семья сама по себе — это только часть большой системы. Она воспроизводит человека и общество. Если воспроизводство человека и общества «упадёт на плечи» чего-то другого, например, тех же социальных сетей или искусственного интеллекта, то, возможно, семья больше не потребуется вообще. Или придёт к гибридному или онлайн-формату. Но если мы выберем определённые типы общества и человека будущего, то очень быстро станет понятно какой именно тип семьи (какую её модель) люди примут за новую норму. Форсайт-проектирование нужно для того, чтобы мы всё это смогли просчитать, разложить и предложить шаги достижения того или иного желаемого будущего. В этом цель книги — чтобы мы вместе задумались и о том, что происходит, и о том, в каком будущем мы хотим жить, и о том, какое участие примем в его строительстве.
Представьте, что мы с вами находимся в точке ноль. Мы рассказываем, что происходит и почему. Даём краткий тизер к тому, что может быть дальше. Но будущее ещё не предопределено. И сейчас ещё есть шанс решить, какое из возможных вариантов можно создать. Главное в этой точке — не тратить силы на бесполезное. Предлагаем вашему вниманию топ-5 самых бесполезных, на наш взгляд, действий по «реанимации» института семьи.
На пятом месте — сложность развода и упрощение регистрации брака. Отмена госпошлин за регистрацию, увеличение стоимости госпошлины за расторжение, удлинение сроков бракоразводного процесса — всё это никак не влияет на глобальные мировые процессы. Зато влияет на качество жизни отдельно взятых людей. Как и на рост количества незарегистрированных браков. Как бы банально ни звучало, но семья это действительно не штамп в паспорте. И не бюрократия. Семья имеет смысл, и именно он сейчас и видоизменяется.
Четвёртое место — замена семейной политики демографической. В некоторых государствах, особенно с низкой рождаемостью, семью начинают рассматривать исключительно как механизм производства детей. Все меры, которые действительно могли бы помочь развитию семьи (например, курсы по обучению семейной жизни, гранты или беспроцентные кредиты на открытие семейного бизнеса, семейные образовательные счета, форсайт для семей и так далее) сводятся к мерам увеличения рождаемости. При этом в таких мерах чаще всего вообще игнорируются и качество семьи, и качество развития детей. Никто не следит за психологическим здоровьем и зрелостью родителей, никого не интересует уровень счастья и эмоциональное состояние ребёнка. Никто не оценивает потенциал таких семей — насколько она устойчива, готова ли к появлению ребёнка и сможет ли стать для него безопасной средой развития. Обычно в таких мерах оценивают только количество. Количество рождённых детей, количество лет прожитых в браке и так далее. Нет смысла перечислять все последствия подобных решений. За годы работы мы решали десятки нестандартных задач, связанных с девиантным и деструктивным поведением среди молодёжи разных стран. Истоки большинства этих процессов формируются как раз в семье. Меры поддержки рождения детей или семейного счастья можно перестроить. Представляете, если бы у семей был бы, например, «семейный рейтинг развития»? Каждой семье бы начислялись баллы за здоровье детей, образовательные достижения, спортивные успехи, участие в общественной жизни и так далее. Здесь можно разработать массу интересных и практичных показателей. Все начисленные баллы должны конвертироваться в реальные преимущества — льготная ипотека, грант на образование, бесплатный абонемент для всей семьи в ближайший спортивный зал, путёвки по сниженной стоимости, доступ к лучшим школам и так далее. Но…
На третьем месте — всевозможная пропаганда, моральное давление и попытки вернуть гендерные роли XIX века. Мы объединили эти меры в один пункт, потому что на практике они почти всегда появляются одновременно и опираются на одну и ту же логику — если люди перестали создавать семьи и рожать детей, значит, их нужно сильнее убеждать, воспитывать, стыдить и возвращать к «традиционным ценностям». Достаточно открыть какой-нибудь государственный учебник по семьеведению, и мы обязательно встретим в нём чёткое разделение и сильную биологизацию гендерных ролей, посылы в стиле «настоящий человек обязан вступить в брак» и «предназначение каждой женщины — материнство». Семья в таких учебниках часто рассматривается как «поставщик рабочих рук и защитников Отечества», а рождение детей — как выполнение общественного долга. Проблема заключается в том, что подобный подход пытается решить задачу XXI века инструментами, созданными для совершенно другой эпохи. Молодые люди откладывают создание семьи не потому, что не знают о существовании брака, не потому, что им недостаточно рассказывают о материнстве или отцовстве, и не потому, что они утратили традиционные ценности. Они сталкиваются с высокой стоимостью жилья, нестабильностью рынка труда, неопределённостью будущего, быстрым технологическим развитием, изменением структуры карьеры и необходимостью постоянно адаптироваться к новым условиям. Когда государство отвечает на эти вызовы нравоучениями, а не системными решениями, возникает обратный эффект. Молодые люди начинают воспринимать официальную семейную политику как попытку навязать им чужой жизненный сценарий. Чем сильнее давление, тем выше сопротивление. Чем чаще звучат требования «правильно жить», тем меньше доверия к самим институтам, которые эти требования выдвигают.
Отдельную проблему создаёт попытка вернуть гендерные модели, сформировавшиеся в индустриальном обществе XIX–XX веков. Экономика того времени предполагала устойчивую занятость одного кормильца, относительно предсказуемую карьеру и низкую мобильность населения. Современная экономика устроена иначе. Миллионы женщин строят профессиональную карьеру, получают образование, создают бизнесы, занимаются наукой и управлением. Миллионы мужчин участвуют в воспитании детей и домашних обязанностях значительно активнее предыдущих поколений. Реальная жизнь изменилась, поэтому попытка вернуть старую модель приводит не к укреплению семьи, а к росту конфликта между ожиданиями и действительностью. Кроме того, в подобных подходах семья рассматривается как инструмент решения демографических задач государства. Между тем семья существует прежде всего для людей, а не для статистики. Люди создают семьи ради любви, поддержки, совместного развития, чувства безопасности, воспитания детей и построения общего будущего. Когда семья начинает описываться преимущественно через обязанности перед государством, её человеческое содержание постепенно отходит на второй план. История показывает, что устойчивые семьи возникают там, где люди видят перспективу, чувствуют уверенность в завтрашнем дне и способны планировать свою жизнь на годы вперёд. Ни одна пропагандистская кампания не способна заменить доступное жильё, качественное образование, понятные карьерные перспективы, развитую инфраструктуру для родителей и ощущение контроля над собственным будущим.
Второе место — запреты. Запрет или крайнее усложнение разводов, запрет социальных сетей, запрет дейтинг-приложений, ограничение цифровой среды и так далее. Мы с вами уже обсуждали, что технологии действительно меняют мир. Но мир меняют глобальные технологии, а не конкретные их формы. Колесо, книгопечатание, электричество, телефон, интернет, искусственный интеллект. Не Telegram, не ChatGPT, не «Лолита» Набокова. Глобальные технологии. Запрет конкретных форм глобальных технологий, например, конкретных социальных сетей или конкретных книг, может только временно и крайне незначительно замедлить глобальный эффект изменения. Но не остановить его. Мы начали говорить про семью с обсуждения изменившейся экономической модели, технологического уклада общества, выросших запросов и устаревших институтов. Это всё является пазлами, которые складываются в картину «Семья. XXI век». И борьба с конкретными мелкими элементами — это борьба с ветряными мельницами.
И на первом месте нашего рейтинга — самая простая и одновременно самая разрушительная ошибка. Думать, что семья не изменилась. Представьте себе 2035 год. Люди живут заметно дольше. Люди живут заметно дольше. Искусственный интеллект становится частью образования, медицины и работы. Рутинный труд всё чаще выполняют машины. В одной семье одновременно активны три, а иногда и четыре поколения. Дети учатся по индивидуальным образовательным траекториям. Карьеру помогает строить ИИ. Репродуктивные технологии становятся такой же привычной частью жизни, как когда-то мобильный телефон или интернет. Мир становится другим. А государство продолжает говорить о семье так, будто на календаре по-прежнему середина XX века. Будто существует одна-единственная правильная модель. Работающий отец. Мать, полностью посвящённая дому. Двое детей. Одна профессия на всю жизнь. И бабушка с дедушкой, которые постепенно уходят из активной жизни. Именно здесь рождаются почти все остальные ошибки: попытка измерять семью только числом браков и рождений, поддерживать количество вместо качества, воспитывать молодёжь через моральное давление, возвращать устаревшие роли и игнорировать реальную жизнь людей, которые уже живут в другой экономике, другой демографии, другой цифровой среде и другой продолжительности жизненного цикла. Самые бесполезные действия начинаются там, где государство защищает не семью, по сути, а музейную модель семьи, созданную для мира, которого уже нет.
Старый мир закончился. Да, ещё есть отголоски прошлой эпохи. Да, ещё идёт непростой период перехода. Но новый мир может стать местом значительно более человечным, справедливым и комфортным для проживания. Главное — создать его таким. И создать его вместе. С учётом особенностей и образом будущего всех поколений — тех, кто живёт сегодня, и тех, кто будут жить завтра.
Теория поколений
В 1928 году социолог Карл Маннгейм, исследуя поведение людей, выдвинул теорию, согласно которой большая группа людей примерно одного возраста, переживающая одни и те же исторические события в период формирования своей личности, может быть названа поколением. Маннгейм справедливо считал, что войны, революции, экономические кризисы и технологические прорывы формируют у людей одного возраста особое общее мировоззрение, ценности, модели поведения и так далее. Здесь важно отметить два момента: период становления личности, потому что именно в это время и происходит формирование поколения, и новый опыт, который предыдущие поколения не имели.
Теория тогда получила признание, но не получила абсолютно никакого практического применения. Пока в 1991 году американские исследователи Уильям Штраус и Нил Хоув не написали книгу «Поколения». В ней они расширили теорию Маннгейма, предположив, что поколений существует всего четыре, и они цикличны. То есть каждые 80-100 лет общество проходит повторяющуюся последовательность из четырёх поколенческих архетипов, а вместе с ними повторяются определённые общественные кризисы и периоды подъёма. Кстати, а привычные нам названия поколений (поколение X, зумеры, альфа, миллениалы и бэби-бумеры) вообще придумали абсолютно разные люди. В таблице ниже можно посмотреть, как это всё развивалось:
Кроме того, в мир каждого из нас пришел Голливуд, Netflix и социальные сети. А там семья выглядит совсем не так, как нам до этого представлялось. И если ещё в середине XX века брак был относительно устойчивым институтом с умеренными ожиданиями (жена должна воспитывать детей и хорошо готовить, муж — приносить зарплату домой и не изменять), то к 2026 году семья превратилась в институт максимальных ожиданий. От одного человека одновременно ожидают роли и супруга, и любовника, и лучшего друга, и психолога, и союзника по целому ряду вопросов, и партнёра по развитию, и единомышленника, и источника эмоциональной поддержки. При этом количество функций семьи сократилось, а требования к качеству отношений выросли. В результате возник парадокс: люди стали реже вступать в брак, чаще разводиться и одновременно предъявлять к отношениям самые высокие требования за всю историю наблюдений. Все эти инфокоучи, психологи, учителя расставления личных границ и выявления абьюзеров — это тоже не проблема современности, а маркер перехода. Люди сами прекрасно понимают, что что-то идет не так, и как было раньше — не работает. А как должно работать — не знают. Вот и начинают интуитивно искать ответ на вопрос: а что делать?
И ещё немного про ожидания от семьи. Знаете, откуда они ещё взялись, помимо фильмов и социальных сетей? Рухнули многие институты прошлого, которые, как оказалось, были очень нужны для эмоциональной поддержки и психологической стабильности. Исчезли те самые деревни с их общинностью и формированием доверия. На этом месте теперь пробел. Исчез институт церкви. А вместе с ним — молитва, покаяние, надежда, фигура отца и многие другие важные для человека столпы. Исчезла профессиональная преемственность, связь со старшими поколениями и ещё много-много всего, что человеку, как оказалось, было жизненно необходимо. И человек пытается это найти у искусственного интеллекта, на ритрит-сессиях и випассане, в коммунах и коливинге, в онлайн-сообществах и… в семье. Но в новом типе семьи. В том, который решает задачи будущего.
Здесь так же, как и с деревней, стоит рассмотреть семью как гуманитарную технологию. Семья — это базовая технология воспроизводства человека и общества во времени. Причём человека не как биологического вида, а как вида социального. Но, вот незадача: мир находится в процессе перехода, и мы не знаем, какими мы хотим видеть человека и общество будущего. А значит, и семье (как технологии) нечего и некого воспроизводить. Миллионы людей в интернете рассказывают свою версию того, как это в теории должно было бы выглядеть: женщина не должна работать, но должна работать, чтобы иметь свою подушку безопасности. Мужчина должен оплачивать счёт в ресторане, но не должен ничего просить взамен. Женщина не должна готовить, если не хочет, но мужчина должен работать и обеспечивать семью. Все должны соблюдать личные границы всех и уметь разговаривать по душам. И так далее. Но всё это, опять же, следствие, а не причина. Следствие потерянности и полного непонимания: а что же делать? Прежние схемы и модели семьи рухнули, а новые ещё не созданы. Нет ответа на вопрос: что глобально мы хотим создавать?
В этой книге мы полностью отказываемся от любых фантазий и используем только форсайт. То есть системное, гуманитарно-технологическое прогнозирование будущего, которое даёт не только представление о том, какое будущее может случиться, но и помогает выстроить маршрут к тому будущему, которое мы хотим построить. Выше мы уже выяснили, какие запросы на семью есть у людей. Выяснили, что семья — это технология воспроизводства человека и общества. А также, что это идеальная технология для передачи определённой картины мира следующему поколению. А значит, именно семьи могут способствовать или, наоборот, препятствовать развитию общества. Давайте посмотрим, какие, в зависимости от этого, могут быть варианты семей.
Например, семья, в которой главная функция — это максимальная реализация потенциала взрослых членов семьи. В центре системы — сами партнёры. Дети и другие родственники второстепенны. Партнёров подбирают по интересам и примерно равному уровню возможностей. Люди в таком союзе помогают друг другу становиться сильнее, умнее, образованнее и успешнее. Партнёры совместно обучаются, запускают проекты, путешествуют, осваивают новые профессии, инвестируют в своё здоровье и образование. Успешность семьи измеряется не количеством лет в браке, не количеством детей, а тем, насколько выросли её участники. Насколько им друг с другом комфортно. Семьи такой функциональности могут быть как один раз на всю жизнь, так и, например, серийные — браки на 5-7 лет, способствующие прохождению определённого этапа жизненного пути. Детей в таких семьях может не быть совсем, а если они рождаются, то становятся частью системы развития.
Другой тип семьи, где главная функция — раскрытие потенциала детей. Тут уже они становятся центром, а сама семья начинает быть организована вокруг образования, воспитания, формирования характера, здоровья и талантов ребёнка. Здесь может быть множество ответвлений. Например, ребёнка развивают не просто, а чтобы передать ему капитал. Или чтобы сделать его какой-то значимой частью общества, дать ему определённое чувство идентичности и так далее. Такие семьи, кстати, могут быть сетевыми, то есть, когда в семью включают бабушек, дедушек, нянь, гувернанток, наставников и так далее.
Или ещё сценарий семьи будущего. Проходит лет 10. Большая часть мира — это цифра. Образование даёт ИИ-наставник, музеи и различные развлечения перенесены в метавселенные, общение с друзьями и родственниками происходит в сети. Психологи, юристы, врачи — все онлайн. Тогда человек либо приходит к комфортному одиночеству, либо получает семью в виде личного, сконструированного конкретно под него, ИИ-робота — партнёра или… семья становится единственным пространством человеческого. Здесь человек учится заботе, любви, терпению, ответственности, воспитанию детей, переживанию утрат, глубоким отношениям и так далее.
А может быть, семья будущего будет частью системы неравенства. Обычные люди получат одиночество или цифровой суррогат — искусственный интеллект, робот — всё, что угодно. А высший класс сохранит ключевую функцию семьи — воспроизводство элит. В таких семьях дети с раннего возраста будут получать доступ к лучшим наставникам, технологиям, международному образованию, связям, наукам, возможностям. С ними будут работать и искусственный интеллект, и живые люди. Родители будут включены в процесс. Будет сформирован особый институт наследования, а внутри семьи будут передаваться традиции, ценности и навыки, дающие безусловное преимущество в современном мире.
Если семья — это социальная технология, значит, её форма не обязана оставаться неизменной. Скорее наоборот. Каждая эпоха создаёт ту модель семьи, которая лучше всего отвечает её задачам. Поэтому вопрос сегодня звучит не «какой должна быть семья?». А «какие задачи она будет решать?». И ответов здесь может оказаться гораздо больше, чем нам кажется. Может быть семья-коммуна наподобие главных героев в сериале «Друзья». Молодёжь снимает вместе жилье, делит быт и, например, восстанавливает своё психическое здоровье после родителей. Где-то нормой станет серийная семейность. Люди будут создавать союз не «навсегда», а на определённый этап жизни. Пока совпадают задачи, ценности и направление развития. Потом — честно расходиться, не считая это поражением. Где-то семья станет сетью. Не только кровные родственники, но и друзья, партнёры, наставники, коллеги — все, кто участвует в реализации общей семейной задачи. Что-то похожее на большую семью из «Крёстного отца», только без обязательных криминальных элементов. Может быть семья-фирма, как британская королевская семья. В центре — большой бизнес, страна или другие глобальные интересы. Все члены такой семьи — это актив. Их тщательно отбирают, воспитывают, обучают и каждый с малолетства понимает свою роль и необходимость служения общему делу. Может быть полиаморная семья — с множеством разных партнёров и задач: развитие происходит с одним партнёром, психологическое восстановление — с другим, воспитание детей — с третьим, а бизнес — с четвёртым. Не исключено, что появятся и модели, которые сегодня кажутся фантастикой. Например, партнёрство человека и искусственного интеллекта, воплощённого в человекоподобном роботе. Мы не утверждаем, что именно так и будет. Наша задача показать, что когда меняются функции, неизбежно меняются и формы. И семья здесь — не исключение. Мы слишком часто спорим о том, какой должна быть форма семьи. Хотя гораздо важнее понять, какую функцию она должна выполнять в XXI веке.
Изменение роли и функции семьи — это нормальный естественный процесс. Прежний мир заканчивается. Новые технологии настолько его изменили, что прежние формы практически всех социальных институтов больше нецелесообразны. Более того, технологии дают нам развилку. Мы можем пойти по любому пути. Но семья сама по себе — это только часть большой системы. Она воспроизводит человека и общество. Если воспроизводство человека и общества «упадёт на плечи» чего-то другого, например, тех же социальных сетей или искусственного интеллекта, то, возможно, семья больше не потребуется вообще. Или придёт к гибридному или онлайн-формату. Но если мы выберем определённые типы общества и человека будущего, то очень быстро станет понятно какой именно тип семьи (какую её модель) люди примут за новую норму. Форсайт-проектирование нужно для того, чтобы мы всё это смогли просчитать, разложить и предложить шаги достижения того или иного желаемого будущего. В этом цель книги — чтобы мы вместе задумались и о том, что происходит, и о том, в каком будущем мы хотим жить, и о том, какое участие примем в его строительстве.
Представьте, что мы с вами находимся в точке ноль. Мы рассказываем, что происходит и почему. Даём краткий тизер к тому, что может быть дальше. Но будущее ещё не предопределено. И сейчас ещё есть шанс решить, какое из возможных вариантов можно создать. Главное в этой точке — не тратить силы на бесполезное. Предлагаем вашему вниманию топ-5 самых бесполезных, на наш взгляд, действий по «реанимации» института семьи.
На пятом месте — сложность развода и упрощение регистрации брака. Отмена госпошлин за регистрацию, увеличение стоимости госпошлины за расторжение, удлинение сроков бракоразводного процесса — всё это никак не влияет на глобальные мировые процессы. Зато влияет на качество жизни отдельно взятых людей. Как и на рост количества незарегистрированных браков. Как бы банально ни звучало, но семья это действительно не штамп в паспорте. И не бюрократия. Семья имеет смысл, и именно он сейчас и видоизменяется.
Четвёртое место — замена семейной политики демографической. В некоторых государствах, особенно с низкой рождаемостью, семью начинают рассматривать исключительно как механизм производства детей. Все меры, которые действительно могли бы помочь развитию семьи (например, курсы по обучению семейной жизни, гранты или беспроцентные кредиты на открытие семейного бизнеса, семейные образовательные счета, форсайт для семей и так далее) сводятся к мерам увеличения рождаемости. При этом в таких мерах чаще всего вообще игнорируются и качество семьи, и качество развития детей. Никто не следит за психологическим здоровьем и зрелостью родителей, никого не интересует уровень счастья и эмоциональное состояние ребёнка. Никто не оценивает потенциал таких семей — насколько она устойчива, готова ли к появлению ребёнка и сможет ли стать для него безопасной средой развития. Обычно в таких мерах оценивают только количество. Количество рождённых детей, количество лет прожитых в браке и так далее. Нет смысла перечислять все последствия подобных решений. За годы работы мы решали десятки нестандартных задач, связанных с девиантным и деструктивным поведением среди молодёжи разных стран. Истоки большинства этих процессов формируются как раз в семье. Меры поддержки рождения детей или семейного счастья можно перестроить. Представляете, если бы у семей был бы, например, «семейный рейтинг развития»? Каждой семье бы начислялись баллы за здоровье детей, образовательные достижения, спортивные успехи, участие в общественной жизни и так далее. Здесь можно разработать массу интересных и практичных показателей. Все начисленные баллы должны конвертироваться в реальные преимущества — льготная ипотека, грант на образование, бесплатный абонемент для всей семьи в ближайший спортивный зал, путёвки по сниженной стоимости, доступ к лучшим школам и так далее. Но…
На третьем месте — всевозможная пропаганда, моральное давление и попытки вернуть гендерные роли XIX века. Мы объединили эти меры в один пункт, потому что на практике они почти всегда появляются одновременно и опираются на одну и ту же логику — если люди перестали создавать семьи и рожать детей, значит, их нужно сильнее убеждать, воспитывать, стыдить и возвращать к «традиционным ценностям». Достаточно открыть какой-нибудь государственный учебник по семьеведению, и мы обязательно встретим в нём чёткое разделение и сильную биологизацию гендерных ролей, посылы в стиле «настоящий человек обязан вступить в брак» и «предназначение каждой женщины — материнство». Семья в таких учебниках часто рассматривается как «поставщик рабочих рук и защитников Отечества», а рождение детей — как выполнение общественного долга. Проблема заключается в том, что подобный подход пытается решить задачу XXI века инструментами, созданными для совершенно другой эпохи. Молодые люди откладывают создание семьи не потому, что не знают о существовании брака, не потому, что им недостаточно рассказывают о материнстве или отцовстве, и не потому, что они утратили традиционные ценности. Они сталкиваются с высокой стоимостью жилья, нестабильностью рынка труда, неопределённостью будущего, быстрым технологическим развитием, изменением структуры карьеры и необходимостью постоянно адаптироваться к новым условиям. Когда государство отвечает на эти вызовы нравоучениями, а не системными решениями, возникает обратный эффект. Молодые люди начинают воспринимать официальную семейную политику как попытку навязать им чужой жизненный сценарий. Чем сильнее давление, тем выше сопротивление. Чем чаще звучат требования «правильно жить», тем меньше доверия к самим институтам, которые эти требования выдвигают.
Отдельную проблему создаёт попытка вернуть гендерные модели, сформировавшиеся в индустриальном обществе XIX–XX веков. Экономика того времени предполагала устойчивую занятость одного кормильца, относительно предсказуемую карьеру и низкую мобильность населения. Современная экономика устроена иначе. Миллионы женщин строят профессиональную карьеру, получают образование, создают бизнесы, занимаются наукой и управлением. Миллионы мужчин участвуют в воспитании детей и домашних обязанностях значительно активнее предыдущих поколений. Реальная жизнь изменилась, поэтому попытка вернуть старую модель приводит не к укреплению семьи, а к росту конфликта между ожиданиями и действительностью. Кроме того, в подобных подходах семья рассматривается как инструмент решения демографических задач государства. Между тем семья существует прежде всего для людей, а не для статистики. Люди создают семьи ради любви, поддержки, совместного развития, чувства безопасности, воспитания детей и построения общего будущего. Когда семья начинает описываться преимущественно через обязанности перед государством, её человеческое содержание постепенно отходит на второй план. История показывает, что устойчивые семьи возникают там, где люди видят перспективу, чувствуют уверенность в завтрашнем дне и способны планировать свою жизнь на годы вперёд. Ни одна пропагандистская кампания не способна заменить доступное жильё, качественное образование, понятные карьерные перспективы, развитую инфраструктуру для родителей и ощущение контроля над собственным будущим.
Второе место — запреты. Запрет или крайнее усложнение разводов, запрет социальных сетей, запрет дейтинг-приложений, ограничение цифровой среды и так далее. Мы с вами уже обсуждали, что технологии действительно меняют мир. Но мир меняют глобальные технологии, а не конкретные их формы. Колесо, книгопечатание, электричество, телефон, интернет, искусственный интеллект. Не Telegram, не ChatGPT, не «Лолита» Набокова. Глобальные технологии. Запрет конкретных форм глобальных технологий, например, конкретных социальных сетей или конкретных книг, может только временно и крайне незначительно замедлить глобальный эффект изменения. Но не остановить его. Мы начали говорить про семью с обсуждения изменившейся экономической модели, технологического уклада общества, выросших запросов и устаревших институтов. Это всё является пазлами, которые складываются в картину «Семья. XXI век». И борьба с конкретными мелкими элементами — это борьба с ветряными мельницами.
И на первом месте нашего рейтинга — самая простая и одновременно самая разрушительная ошибка. Думать, что семья не изменилась. Представьте себе 2035 год. Люди живут заметно дольше. Люди живут заметно дольше. Искусственный интеллект становится частью образования, медицины и работы. Рутинный труд всё чаще выполняют машины. В одной семье одновременно активны три, а иногда и четыре поколения. Дети учатся по индивидуальным образовательным траекториям. Карьеру помогает строить ИИ. Репродуктивные технологии становятся такой же привычной частью жизни, как когда-то мобильный телефон или интернет. Мир становится другим. А государство продолжает говорить о семье так, будто на календаре по-прежнему середина XX века. Будто существует одна-единственная правильная модель. Работающий отец. Мать, полностью посвящённая дому. Двое детей. Одна профессия на всю жизнь. И бабушка с дедушкой, которые постепенно уходят из активной жизни. Именно здесь рождаются почти все остальные ошибки: попытка измерять семью только числом браков и рождений, поддерживать количество вместо качества, воспитывать молодёжь через моральное давление, возвращать устаревшие роли и игнорировать реальную жизнь людей, которые уже живут в другой экономике, другой демографии, другой цифровой среде и другой продолжительности жизненного цикла. Самые бесполезные действия начинаются там, где государство защищает не семью, по сути, а музейную модель семьи, созданную для мира, которого уже нет.
Старый мир закончился. Да, ещё есть отголоски прошлой эпохи. Да, ещё идёт непростой период перехода. Но новый мир может стать местом значительно более человечным, справедливым и комфортным для проживания. Главное — создать его таким. И создать его вместе. С учётом особенностей и образом будущего всех поколений — тех, кто живёт сегодня, и тех, кто будут жить завтра.
Теория поколений
В 1928 году социолог Карл Маннгейм, исследуя поведение людей, выдвинул теорию, согласно которой большая группа людей примерно одного возраста, переживающая одни и те же исторические события в период формирования своей личности, может быть названа поколением. Маннгейм справедливо считал, что войны, революции, экономические кризисы и технологические прорывы формируют у людей одного возраста особое общее мировоззрение, ценности, модели поведения и так далее. Здесь важно отметить два момента: период становления личности, потому что именно в это время и происходит формирование поколения, и новый опыт, который предыдущие поколения не имели.
Теория тогда получила признание, но не получила абсолютно никакого практического применения. Пока в 1991 году американские исследователи Уильям Штраус и Нил Хоув не написали книгу «Поколения». В ней они расширили теорию Маннгейма, предположив, что поколений существует всего четыре, и они цикличны. То есть каждые 80-100 лет общество проходит повторяющуюся последовательность из четырёх поколенческих архетипов, а вместе с ними повторяются определённые общественные кризисы и периоды подъёма. Кстати, а привычные нам названия поколений (поколение X, зумеры, альфа, миллениалы и бэби-бумеры) вообще придумали абсолютно разные люди. В таблице ниже можно посмотреть, как это всё развивалось:
На 2026 год теория поколений представляет собой не столько строгую научную теорию, сколько удобную аналитическую модель. Она активно используется в публицистике, маркетинге, управлении персоналом, политическом консалтинге и социальных исследованиях. Её главная задача заключается не в точном объяснении поведения каждого человека, а в описании крупных социальных сдвигов, происходящих при смене поколений и технологических эпох. Большинство исследователей признают ограничения этого подхода. Если мы возьмём программиста из Москвы 2002 года рождения и фермера из Нигерии того же возраста, то формально они оба будут относиться к поколению Z. Однако различия в уровне образования, доходов, культурной среде, доступе к технологиям и жизненном опыте окажутся настолько значительными, что между ними может быть гораздо меньше общего, чем между каждым из них и представителями старших поколений их стран. Поэтому современные исследователи всё чаще говорят о том, что технологии, образование, среда и социальный контекст оказывают на человека не меньшее влияние, чем год его рождения.
В Центре Гуманитарных Технологий теория поколений используется несколько иначе. Мы рассматриваем поколение не как группу людей, родившихся в определённые года, а как группу людей, сформированных схожей технологической, информационной и социальной средой. Нас интересует не дата рождения человека, а его способ потребления информации, модели коммуникации, особенности мышления, отношение к авторитетам, работе, обучению, семье и будущему. Мы действительно видим огромные различия между миллениалами, зумерами и поколением Альфа. Однако эти различия определяются не календарём, а образом жизни. В одних странах поколение Z может сформироваться раньше, в других — позже. Причина проста: интернет, смартфоны, социальные сети, цифровая экономика и искусственный интеллект распространяются по миру с разной скоростью. С точки зрения гуманитарно-технологического анализа поколение появляется не тогда, когда человек родился, а когда он начинает жить внутри новой технологической среды. Для нас теория поколений не объясняет мир целиком. Она помогает структурировать наблюдения, выявлять закономерности и понимать, как меняются мышление, ценности и поведение больших групп людей. Это один из инструментов анализа, наряду с изучением технологий, экономики, культуры, образования и медиасреды. Например, используя теорию поколений, мы можем спроектировать более эффективные образовательные системы, разработать современную и действенную молодёжную политику, создать или порекомендовать создать критически важные и востребованные продукты для новых поколений потребителей, спрогнозировать изменения на рынке труда, адаптировать корпоративные культуры, разработать государственные программы развития человеческого капитала и оценить долгосрочные последствия внедрения новых технологий.
В книге «Борьба за будущее» термины миллениалы, зумеры, альфа и другие будут использоваться достаточно часто. Они важны не как строгие научные категории, а как удобные обозначения крупных социальных групп, сформированных различными технологическими и культурными условиями. Без понимания этих различий невозможно понять, как меняются образование, семья, рынок труда, политика, потребление, коммуникации и само представление человека о будущем. Поэтому предлагаем кратко познакомимся с особенностями каждого поколения:
В Центре Гуманитарных Технологий теория поколений используется несколько иначе. Мы рассматриваем поколение не как группу людей, родившихся в определённые года, а как группу людей, сформированных схожей технологической, информационной и социальной средой. Нас интересует не дата рождения человека, а его способ потребления информации, модели коммуникации, особенности мышления, отношение к авторитетам, работе, обучению, семье и будущему. Мы действительно видим огромные различия между миллениалами, зумерами и поколением Альфа. Однако эти различия определяются не календарём, а образом жизни. В одних странах поколение Z может сформироваться раньше, в других — позже. Причина проста: интернет, смартфоны, социальные сети, цифровая экономика и искусственный интеллект распространяются по миру с разной скоростью. С точки зрения гуманитарно-технологического анализа поколение появляется не тогда, когда человек родился, а когда он начинает жить внутри новой технологической среды. Для нас теория поколений не объясняет мир целиком. Она помогает структурировать наблюдения, выявлять закономерности и понимать, как меняются мышление, ценности и поведение больших групп людей. Это один из инструментов анализа, наряду с изучением технологий, экономики, культуры, образования и медиасреды. Например, используя теорию поколений, мы можем спроектировать более эффективные образовательные системы, разработать современную и действенную молодёжную политику, создать или порекомендовать создать критически важные и востребованные продукты для новых поколений потребителей, спрогнозировать изменения на рынке труда, адаптировать корпоративные культуры, разработать государственные программы развития человеческого капитала и оценить долгосрочные последствия внедрения новых технологий.
В книге «Борьба за будущее» термины миллениалы, зумеры, альфа и другие будут использоваться достаточно часто. Они важны не как строгие научные категории, а как удобные обозначения крупных социальных групп, сформированных различными технологическими и культурными условиями. Без понимания этих различий невозможно понять, как меняются образование, семья, рынок труда, политика, потребление, коммуникации и само представление человека о будущем. Поэтому предлагаем кратко познакомимся с особенностями каждого поколения: